Образ Бога и отношение к греху: здоровая и нездоровая религиозность

Стандартный

Эта статья написана в феврале 2008 г.
На фото: Уильям Джеймс

Эти размышления на тему здоровой и нездоровой религиозности были навеяны материалами труда Уильяма Джеймса «Многообразие религиозного опыта». Поэтому я приведу вначале некоторые отрывки из этого труда:

«Большинство людей отличается врожденным, ничем не заглушимым стремлением к счастью. «Космические эмоции» неизбежно выливаются у них в форму несдержанного энтузиазма. … Такие люди были во все времена; они страстно верят своему чувству, говорящему им, что жизнь хороша, – верят, несмотря на личные неудачи и на те мрачные религиозные воззрения, среди которых они выросли. Их религиозная жизнь в самом основании своем есть единение с божеством. (…)

Для них Бог был источником свободы, и зло, благодаря Ему, утрачивало свое жало. Св. Франциск Ассизский и его ближайшие ученики – представители этого мировоззрения, в котором, конечно, есть бесчисленные оттенки. К этому же оптимистическому типу нужно отнести Руссо в его первых произведениях, Дидро, Бернардэна-де-Сен-Пьера и других вождей антихристианского течения ХVIII века. Их влияние объясняется главным образом известной привлекательностью их веры в то, что Природа абсолютно добра, если только вполне довериться ей.»

Интересно, что Джеймс упоминает антихристианских мыслителей как пример противостояния мрачному воззрению на природу человека. Вероятно, в этом есть правда: в христианском мировосприятии действительно присутствует некий пессимистичный элемент, хотя, вместе с этим, есть и много оптимистичного, о чём я хочу сказать далее.

Но когда верующие люди делают акцент на пессимизме, проклиная самих себя как грешников, ненавидя окружающий мир, «лежащий во зле», с течением времени это вызывает неприятие со стороны уравновешенных и здравомыслящих людей. И если организованные церковные структуры при этом продолжают оказывать давление на людей, как это было в эпоху просветителей, то происходит отход от ТАКОЙ веры, не от веры вообще, а именно от ТАКОЙ веры. В конечном счёте это приводит некоторых и к атеизму. Люди совершенно справедливо не хотят поклоняться Богу, который их проклинает, и который должен сжечь мир в огне …

Однако, как показывает Джеймс, пессимистичное настроение вовсе не является ОБЯЗАТЕЛЬНОЙ частью христианства. Более того, вера именно помогает людям, переживающим меланхолию или депрессию от постоянного самоосуждения, выйти из этого духовного кризиса. Этот выход Джеймс рассматривает на примере так называемых «обращений» или «рождений заново». Но этот вопрос заслуживает отдельной темы, поэтому сейчас я не буду углубляться в него.

Продолжу цитирование Джеймса:

«»Дети Бога разделяются в этом мире на две семьи, на таких, которые родились только один раз и на рожденных дважды», говорит Франциск Ньюман (Francis W.Newman). Первых он описывает в таких словах:

«Для них Бог не строгий Судия, не славный Властитель, а Дух, оживляющий мир, дающий ему гармонию и красоту, Дух благодетельный, исполненный доброты, милосердия и ясности.

Такие люди обыкновенно не имеют склонности к метафизике и не смотрят в глубину своего я. Они не страдают от своих недостатков, но не от самоуверенности, а просто потому, что они совсем не думают о себе. Благодаря их детской простоте религиозные переживания всегда радостны для них. Перед Богом они не испытывают трепета, как дитя в присутствии царя. Они не в силах постичь ни одного из суровых атрибутов величия Божия. Для них Бог олицетворение Добра и Красоты.

Они выводят представление о Нем не из греховного человеческого мира, а из прекрасной гармонии природы. Они почти не знают греха в собственном сердце и очень мало видят его в мире; страдания человеческие будят в них только нежное участие. Приближаясь к Богу, они не испытывают никакого внутреннего трепета. И не обладая высшей духовностью, они находят удовлетворение и может быть особую романтическую прелесть в своей простой вере».

Римская церковь представляет более благоприятную почву для развития этого душевного склада, чем протестантизм, на всем мироощущении которого лежит отпечаток пессимистического настроения его основателей».

И в самом деле: наблюдения за верующими людьми в обыденной жизни приводят и меня к выводу, что есть разные психологические типы религиозности. И, конечно, Джеймс прав в том, что на богословие протестантизма (а через него – и на мировоззрение протестантов) оказали большое влияние внутренние терзания и пессимизм его основателей: мир лежит во зле и погибает, Судный день близок, грешникам приготовлена геена, человек испорчен грехом до самого основания и заслуживает только вечного проклятия…

Рассмотрение этого настроения протестантов тоже должно освящаться в отдельной теме, которую я планирую в будущем. Сейчас же мне бы хотелось заострить внимание на ПОЗИТИВНОМ аспекте веры и на настроении верующих людей, мыслящих иначе.

Вернёмся к тексту Джеймса:

«Но и между протестантами немало людей этого (здорово-оптимистичного) типа. Такие умы являлись и являются инициаторами и организаторами современных «либеральных» течений: унитаризма и латитудинаризма. Типичными представителями их являются Эмерсон и Теодор Паркер. Вот две характерные выдержки из писем последнего.

«Ортодоксальные теологи скажут мне: «у язычников классической древности вы также не найдете чувства греха». Это вполне верно – и слава Богу! Древние хорошо знали, что такое гнев, жестокость, скупость, опьянение, чувственность, леность, трусость и другие пороки; они боролись с ними и старались от них освободиться.

Но у них не было сознания своей «враждебности Богу»; и они не вздыхали над несуществующим злом. Я не раз совершал в жизни дурные поступки, я совершаю их и теперь. Не попавши в цель, я вновь натягиваю тетиву моего лука и делаю новую попытку. Но у меня нет за это ненависти к Богу, к людям, к справедливости и любви. Я чувствую, что есть еще много «здорового» во мне и в теле моем, несмотря на истощение и вопреки апостолу Павлу, есть много «хорошего».

В другом письме Паркер пишет:

«Всю свою жизнь я плавал в ясной и светлой воде. Правда, иногда она бывала холодна; иногда мне приходилось бороться с течением, которое было по временам бурным, но никогда оно не было так сильно, чтобы нельзя было преодолеть его и выплыть на поверхность. От первых дней раннего детства, когда я бегал по траве… до седых волос, не было у меня ни одного дня, не оставившего в моей памяти хоть немного меду, которым я наслаждаюсь и до настоящей поры. Когда я думаю о прошлом, сладкое чувство подымается во мне, и я дивлюсь, что столь малые вещи могут стать таким богатством для смертных. Но я признаюсь, что наибольшие из моих радостей это те, какие дала мне религия».

Тот же тип «один раз рожденного» сознания, развивавшегося прямолинейно и естественно – без всяких душевных кризисов, без болезненного отчаяния, чувствуется в ответе доктора Эдуарда Эверетт Хэля, – известного унитарианского проповедника и писателя, – на одно из воззваний д-ра Старбэка. Я приведу здесь выдержку из него:

«С глубоким сожалением смотрю я на внутреннюю религиозную борьбу, которая входит в очень многие жизнеописания, как существенный фактор духовного развития героя. И по-моему это неоценимая привилегия – родиться в семье, где, как в моей, религия проста и рациональна и быть воспитанным в воззрениях этой религии так, чтобы вовсе не знать, что такое религиозная или иррелигиозная душевная борьба.

Я всегда знал, что Бог любит меня, всегда был благодарен Ему за тот мир, в который Он меня поместил. Всегда был счастлив, что мог говорить Ему об этом и получать от Него наставления…

Я хорошо помню, что в том возрасте, когда я стал мужчиной, полуфилософские романы того времени рассказывали очень много о юношах и девушках, перед которыми встала «проблема жизни». Я не имел ни малейшего представления в чем заключается эта проблема жизни. Мне казалось легким жить во всю полноту моих сил; учиться, когда предстояло столько узнать, казалось мне приятным, и учение шло почти без усилий; оказать помощь, когда к этому представлялся случай, я считал вполне естественным; когда кто-либо так относится к жизни, он наслаждается ею, потому что ничего не может изменить в ней, и ему не нужно доказывать себе, что жизни следует радоваться…

Ребенок, которого с раннего детства научили, что он – дитя Бога, что в Боге он найдет свою жизнь и что в его распоряжении бесконечные силы для преодоления всех трудностей, – такой ребенок примет жизнь радостно и воспользуется ею лучше, чем тот, кому внушили, что он должен считать себя проклятым от рождения и неспособным к добру».

Такие люди отличаются ясностью души, мешающей им сосредоточивать внимание на мрачных явлениях мира… Самый яркий пример такой нечувствительности ко злу среди наших современников – это, конечно, Уот Уитман (Walt Whitman).

«Любимым его занятием», рассказывает д-р Бэкки, ученик Уитмана, «было бродить одному за городом, созерцая траву, деревья, цветы, наблюдая игру света и изменчивые оттенки неба, прислушиваясь к птицам, сверчкам, лягушкам и всему сонму звуков, наполняющих природу». Было ясно, что радость, которую он испытывал при этом, была неизмеримо больше той, какую в подобных случаях переживаем мы.»

«Когда я еще не знал Уитмана», продолжает Бэкки, «я не мог представить себе, чтобы возможно было из общения с природой извлекать то безграничное счастье, какое он умел находить здесь. Он одинаково любил цветы полей и садов. Восхищался лилией и подсолнечником так же, как розой. Быть может, не было еще такого человека, который бы любил стольких существ и так немногих из них ненавидел, как Уот Уитман. Всякое явление природы имело для него неизъяснимую прелесть.

Казалось, что он любит все, что видит и слышит. Казалось, что он любил (и я уверен, что он действительно любил) каждого мужчину, каждую женщину, каждое дитя, которое встречалось ему на дороге, хотя я и никогда не слышал из его уст признания, что он любит кого-нибудь; но каждый знавший его чувствовал, что он любит его и любит еще многих других. Он никогда не спорил и не сердился; никогда не говорил о деньгах. Всегда, то шутливо, то серьезно, он защищал тех, кто резко отзывался о нем или его книгах, и я не раз думал, что он находил удовольствие даже в нападках врагов.

Первое время, когда я только что познакомился с ним, мне казалось, что он неустанно следит за собой и не дает раздражению, антипатии, жалобам и упрекам проявиться в его словах. Я не допускал мысли, чтобы в нем не было этих чувств. Но после долгих наблюдений я убедился, что он был действительно чужд им.

Никогда не говорил он ничего дурного ни о каком народе, ни о каком общественном классе, ни о каком периоде всемирной истории, ни о каком занятии и ремесле, ни даже о животном, о насекомом или о бездушном предмете, о законах природы и о таких их последствиях, как болезнь, уродство и смерть. Никогда не жаловался он и не ворчал на дурную погоду, неприятность, недомогание, или что-нибудь подобное. Никогда не произносил бранного слова, и даже никогда не горячился; по-видимому, ничто никогда не вызывало в нем гнева. Никогда не выказывал он страха, да вероятно никогда и не знал его».

Своим значением в литературе произведения Уота Уитмана обязаны полному отсутствию в них угнетающих чувств. Уитман разрешает себе высказывать только бодрые, окрыляющие душу чувства; он всегда говорит о них, описывая только свое состояние, – и дело здесь не в разросшемся до чудовищных размеров индивидуализме, а в том, что он всегда произносит слово «я» от лица всех людей; и в словах его всегда звучит страстное мистично-онтологическое чувство, которое убеждает читателя, что мужчины и женщины, жизнь и смерть и все на этом свете божественно хорошо. …Он заразил всех своей любовью к ближним, тем счастьем, какое он находит в одном факте своего и их существования…»

Таково состояние человека, ощущающего присутствие ВО ВСЁМ благого, а не злого начала.

Возможно, некоторые читатели, знакомые с христианством современности (годы жизни Джеймса: 1842-1910), заметят, что многие проповедники нынешнего христианства уже предпочитают делать акцент не на греховности людей, а на том, что каждый человек является образом Божиим, не на «геене огненной», а на милосердии и любви Бога, а проблему вечных мук либо обходят стороной, либо понимают не буквально, либо говорят, что вечность ада – лишь вероятность, которой может и не быть. Чаще всего, дабы не отказываться от многовековых представлений, предпочитают о них просто не говорить ничего. Джеймс писал об этом гораздо раньше:

«Усиление за последние пятьдесят лет так называемого либерального течения в христианстве может быть рассматриваемо без всякой натяжки, как победа в церковной среде душевного здоровья над болезнетворными началами, какими пропитана старая теология с ее представлениями о пламени адовом.

Теперь существуют целые религиозные конгрегации, проповедники которых не только не поощряют в нас сознания нашей греховности, но скорее ставят своей задачей полное искоренение его. Они игнорируют или даже прямо отрицают вечную кару и настаивают на высшем достоинстве человека, как прежде настаивали на его порочности.

В их глазах постоянная забота христианина старого типа о спасении своей души есть нечто болезненное и достойное порицания, а не похвал; жизнерадостное, бодрое настроение, которое нашим прадедам казалось бы греховным, становится для них идеалом христианской нравственности. …»

Поскольку я не поощряю церковного консерватизма и цепляния за старые стереотипы мышления, то я солидарна с Джеймсом, что в христианстве так или иначе происходит победа здоровой религиозности над болезненными началами.

Но тут-то встаёт вопрос: неужели представления о человеке как грешнике устарели? Неужели в них вообще нет ни доли правды? И должны ли мы видеть себя и других словно «сквозь розовые очки»? Конечно, всякий здравомыслящий человек поймёт, что хотя мир и прекрасен, но всё же невозможно отрицать, что он «лежит во зле» в смысле многочисленных проявлений несправедливости, враждебности, немилосердного отношения к человеку. Но это вовсе не означает, что в мире нет ничего доброго и прекрасного. То же самое касается и каждого человека.

Говоря о симптомах болезненности, Джеймс имеет в виду утрированное отношение к грехам и злу, зацикленное отношение, с постоянным внутренним терзанием и самоосуждением (и, конечно, осуждением других!) по этому поводу. В качестве примера здорового отношения к грехам он приводит высказывание Молиноса, основателя квиетизма:

«»Когда ты впадаешь в какой-нибудь грех, – не смущайся сердцем и не отчаивайся. Ибо это следствие нашей слабой природы, опороченной Первородным Грехом.

Враг рода человеческого, как только ты согрешишь, внушит тебе убеждение, что ты блуждаешь по нечестивому пути, что ты поэтому находишься вне Бога и его благодати, и тем заставит тебя отчаяться в божественном милосердии, нашептывая тебе непрестанно о твоем падении и преувеличивая его. Он вложит в твою голову мысль, что с каждым днем твоя душа становится не лучше, но хуже, ибо каждый день она повторяет свои прегрешения.

О, Душа, открой свои очи; закрой доступ в себя этому дьявольскому наваждению, сознавая свое падение, но находя утешение в милосердии Божьем. Разве не безумец тот, кто, упавши с лошади во время конских состязаний, будет лежать на земле, стеная и многословно изливая свое горе? Человек (скажут ему), не теряй времени, садись в седло и продолжай скачку, ибо тот, кто быстро поднимется и, не теряя времени, возобновит состязание, как бы вовсе и не падал.

Если ты чувствуешь на своей совести тысячу и одно падение, ты должен прибегнуть к тому средству, которое я указал тебе, т.е. к любовному упованию на милосердие Божие. Вот оружие, которым ты должен бороться и победить малодушие и суетные мысли. Вот путь, которым ты должен идти: не теряй попусту времени, не смущайся сердцем и не отвращайся от добра»».

Слова эти действительно потрясающе верны: нечего тратить жизнь на бесконечные терзания, нужно, по словам апостола Павла, «забывая заднее, устремиться вперёд». Именно этой способности не оказалось в своё время у Лютера (в отличие от многих святых) до тех пор, пока он не открыл для себя слова: «праведный верою жив будет». Верой во что? В милосердие Бога, а не в карающий гнев.

«Если бы я совершила все возможные преступления, то почувствовала бы, что это множество прегрешений — лишь капля воды в пылающем костре Божественной любви», — писала католическая святая Тереза из Лизье.

«Как одна песчинка не равна по весу множеству золота, так и обращенное к Богу требование справедливости несравнимо с его состраданием. Прегрешения всякой плоти подобны горсти песка в сравнении с безмерным морем провидения и милосердия Божия. Как преизобильный источник нельзя заградить горстью праха, так сострадание Творца не может быть побеждено лукавством тварей» (Исаак Сирин Аскетические трактаты, 58-й трактат) .

Правда, осознав милосердие Божие к принявшим Христа, Лютер в свою историческую эпоху, как и многие христиане сегодня, оказался неспособен осознать милосердие Бога ко ВСЕМ без исключения людям. Но это уже проблема исторических стереотипов, которые изжить очень непросто, иначе может рухнуть всё строение организованных церквей. Хотя благодаря усилиям некоторых богословов, даже и эти стереотипы в церковной среде постепенно уходят в прошлое. (См. мою статьи «Разные лики современных церквей»).

Ну а о внецерковной вере людей и говорить нечего. В наши дни всё больше думающих людей верит, что если Бог есть, то Он милостив ко всем людям, вне зависимости от их религии. А если Бог любит всех, то и люди должны любить друг друга, не взирая на разницу убеждений.

Кстати, корень религиозной вражды кроется именно в идее, что Бог любит только этих «своих», кто находится в рамках этого вероисповедания, а прочие для него – «враги». Следовательно, и верующим любить и уважать «прочих» необязательно, и, более того, благо бороться и воевать с ними: «враг Бога» — это мой враг…

Картина: Апостол Павел Эль Греко

Правда, в этом вопросе, ко всем ли Бог милостив или нет, «камнем преткновения» для христиан делается богословие апостола Павла. То самое, которое было столь важно для осознания Лютером милости Бога, то самое, которое и поныне ставят протестанты во главу угла. Поэтому сейчас я хочу уделить некоторое внимание размышлениям на тему Павла.

Приведу слова 4 главы послания апостола Павла римлянам:

1 Что же, скажем, Авраам, отец наш, приобрел по плоти?
2 Если Авраам оправдался делами, он имеет похвалу, но не пред Богом.
3 Ибо что говорит Писание? Поверил Авраам Богу, и это вменилось ему в праведность.
4 Воздаяние делающему вменяется не по милости, но по долгу.
5 А не делающему, но верующему в Того, Кто оправдывает нечестивого, вера его вменяется в праведность.
6 Так и Давид называет блаженным человека, которому Бог вменяет праведность независимо от дел:
7 Блаженны, чьи беззакония прощены и чьи грехи покрыты.
8 Блажен человек, которому Господь не вменит греха.
9 Блаженство сие относится к обрезанию, или к необрезанию? Мы говорим, что Аврааму вера вменилась в праведность.
10 Когда вменилась? по обрезании или до обрезания? Не по обрезании, а до обрезания.
11 И знак обрезания он получил, как печать праведности через веру, которую имел в необрезании, так что он стал отцом всех верующих в необрезании, чтобы и им вменилась праведность,
12 и отцом обрезанных, не только принявших обрезание, но и ходящих по следам веры отца нашего Авраама, которую имел он в необрезании.
13 Ибо не законом даровано Аврааму, или семени его, обетование — быть наследником мира, но праведностью веры.
16 Итак по вере, чтобы было по милости, дабы обетование было непреложно для всех, не только по закону, но и по вере потомков Авраама, который есть отец всем нам
17 (как написано: Я поставил тебя отцом многих народов) пред Богом, Которому он поверил, животворящим мертвых и называющим несуществующее, как существующее.
18 Он, сверх надежды, поверил с надеждою, через что сделался отцом многих народов, по сказанному: «так многочисленно будет семя твое».
19 И, не изнемогши в вере, он не помышлял, что тело его, почти столетнего, уже омертвело, и утроба Саррина в омертвении;
20 не поколебался в обетовании Божием неверием, но пребыл тверд в вере, воздав славу Богу
21 и будучи вполне уверен, что Он силен и исполнить обещанное.
22 Потому и вменилось ему в праведность.
23 А впрочем не в отношении к нему одному написано, что вменилось ему,
24 но и в отношении к нам; вменится и нам, верующим в Того, Кто воскресил из мертвых Иисуса Христа, Господа нашего,
25 Который предан за грехи наши и воскрес для оправдания нашего.

Павел противопоставляет понятия «Закон» и «Благодать». «Законом» он называет Закон заповедей Моисея, а «благодатью» — приход Христа. Из этого противопоставления весь христианский мир веками утверждает превосходство христианства над иудаизмом.

Но чтобы понять суть ситуации Павла, нужно вникнуть в исторический контекст. Павел был проповедником язычников, распространял веру в Христа среди не-иудеев. Через превосходство «благодати» над «законом» он утверждал, что язычникам нет нужды соблюдать предписания иудаизма.

Замечу попутно, что иудаизм и сам вполне официально не настаивает, чтобы не-евреи соблюдали Моисеев закон. Более того, это вообще не очень поощряется. Для не-евреев существует «смягчённый» вариант заповедей Ноя. Обрезание и Закон Моисея иудеи считают привилегией «избранных». Однако это вовсе не означает, что не-иудеи будут осуждены Богом. Нет, не-иудеи вполне могут заслужить благосклонность Бога и вне Моисеева Закона.

Апостол Павел же в свою эпоху был обеспокоен именно тем, чтобы «иго закона» не возлагалось на христиан-не-евреев. И превосходство «благодати» над «законом» означало для него как раз то, что Бог МИЛОСТИВ КО ВСЕМ, а не только к тем, кто соблюдает Моисеев Закон. Для того, чтобы обосновать это, он обращается к истории Авраама (жившего задолго до Моисея!) и пишет, что ему вера ещё до обрезания была вменена в праведность. Так же вменится и не-иудеям-христианам без всякого Моисеева Закона.

Однако на этом Павел не останавливается, он развивает идею противопоставления «осуждения законом» и «оправдания верой». На основе этого противопоставления христианство настаивает на необходимости обращения всех (в том числе и иудеев) к Христу. «14 Если утверждающиеся на законе суть наследники, то тщетна вера, бездейственно обетование; 15 ибо закон производит гнев, потому что, где нет закона, нет и преступления.»

Из этого в Западном христианстве (в отличие от восточного православия) рождается так называемый «юридический подход»: люди заслуживают осуждения нарушением заповедей, на них должен обрушиться гнев Божий, но Христос этот гнев принимает на себя, тем самым спасая людей. Именно это переживание страха праведного гнева Бога и не давало покоя Лютеру.

Слабость этого подхода заключается в том, что Отец и Сын как бы противопоставлены друг другу: милосердный Сын «умилостивляет» гневного Отца и «угашает» Его гнев своими страданиями. Если задуматься, жуткая концепция. Вот куда ведут буквализм и буквоедство… (См. мою статью «Ограничена ли милость Бога?» а так же «Между апофатикой и антропоморфизмом»).

Однако, противопоставляя понятия «закона» и «благодати», Павел цитирует стихи псалмов… ВЕТХОГО ЗАВЕТА:

7 Блаженны, чьи беззакония прощены и чьи грехи покрыты.
8 Блажен человек, которому Господь не вменит греха.

И, разумеется, это далеко не единственные слова ВЕТХОГО ЗАВЕТА о милосердии Бога, ЗАДОЛГО ДО РОЖДЕНИЯ ХРИСТА. Ветхозаветний («иудейский») Бог каким-то образом умудряется прощать грехи без всякого «угашения гнева» страданиями Сына…

Почему же в таком случае Павел говорит об осуждающем Законе, который «производит гнев» Божий, когда тот же самый Закон повествует и о милосердии Бога, прощении грехов?

Для поиска ответа нужно обратиться к 7 главе послания римлянам:

5 Ибо, когда мы жили по плоти, тогда страсти греховные, обнаруживаемые законом, действовали в членах наших, чтобы приносить плод смерти;
6 но ныне, умерши для закона, которым были связаны, мы освободились от него, чтобы нам служить Богу в обновлении духа, а не по ветхой букве.
7 Что же скажем? Неужели от закона грех? Никак. Но я не иначе узнал грех, как посредством закона. Ибо я не понимал бы и пожелания, если бы закон не говорил: не пожелай.
8 Но грех, взяв повод от заповеди, произвел во мне всякое пожелание: ибо без закона грех мертв.
9 Я жил некогда без закона; но когда пришла заповедь, то грех ожил,
10 а я умер; и таким образом заповедь, данная для жизни, послужила мне к смерти,
11 потому что грех, взяв повод от заповеди, обольстил меня и умертвил ею.
12 Посему закон свят, и заповедь свята и праведна и добра.
13 Итак, неужели доброе сделалось мне смертоносным? Никак; но грех, оказывающийся грехом потому, что посредством доброго причиняет мне смерть, так что грех становится крайне грешен посредством заповеди.
14 Ибо мы знаем, что закон духовен, а я плотян, продан греху.
15 Ибо не понимаю, что делаю: потому что не то делаю, что хочу, а что ненавижу, то делаю.
16 Если же делаю то, чего не хочу, то соглашаюсь с законом, что он добр,
17 а потому уже не я делаю то, но живущий во мне грех.
18 Ибо знаю, что не живет во мне, то есть в плоти моей, доброе; потому что желание добра есть во мне, но чтобы сделать оное, того не нахожу. 19 Доброго, которого хочу, не делаю, а злое, которого не хочу, делаю.
20 Если же делаю то, чего не хочу, уже не я делаю то, но живущий во мне грех. 21 Итак я нахожу закон, что, когда хочу делать доброе, прилежит мне злое.
22 Ибо по внутреннему человеку нахожу удовольствие в законе Божием;
23 но в членах моих вижу иной закон, противоборствующий закону ума моего и делающий меня пленником закона греховного, находящегося в членах моих.
24 Бедный я человек! кто избавит меня от сего тела смерти?
25 Благодарю Бога моего Иисусом Христом, Господом нашим. Итак тот же самый я умом моим служу закону Божию, а плотию закону греха».

Павел анализирует своё внутреннее состояние и замечает некую раздвоенность: «умом моим служу закону Божию, а плотию закону греха» или (в послании галатам): «дух и плоть друг другу противятся, так что вы не то делаете, что хотели бы».

С психологической точки зрения Павел абсолютно прав: раздвоенность между высшим и низшим началом в человеке существует. Это то, что Фрейд называл «супер-эго» (моральная основа) и «ид» (низшие инстинкты). Кстати, источником той самой невротизации (болезненного состояния), о которой писал Фрейд, является как раз «Закон осуждения», то есть образ немилосердного Бога и немилосердного общества, формирующего то самое «супер-эго».

Проще говоря, человек не может принять себя несоответствующим неким абсолютным моральным стандартам и от этого заболевает. Он не в состоянии принять своё несовершенство и простить себя. И если он религиозен, ему кажется, что и Бог не может простить его. (Что и было с Лютером, пока ему не открылись слова «праведный верою жив будет»).

Если вспомнить историю Павла, то он был максималистом, фанатиком, и точно так же как он не мог примириться с «ересями», считая христиан еретиками (пока с ним не случилось чудо встречи с Христом), так же он не мог примириться и с собственным несовершенством и внутренней раздвоенностью. Поэтому говоря о примирении с Богом через веру в милосердного Христа, Павел по сути говорит о примирении с самим собой.

Павел в сущности не говорит в своих посланиях, что Бог осуждает греховные инстинкты, он говорит об «осуждении закона» (то есть осуждает не Бог, а Закон). Это «Осуждение закона» ни что иное как перфекционизм: человек стремится к абсолютному совершенству, но не может его достигнуть и чувствует себя виноватым: «Я жил некогда без закона (когда не знал его; например, в детстве), но когда пришла заповедь, то грех ожил, а я умер; и таким образом заповедь, данная для жизни, послужила мне к смерти».

«Грех ожил» означает, что человек стал ОСОЗНАВАТЬ себя грешником, а «я умер» означает, что человек ощущает себя неспособным соответствовать некоему совершенному идеалу. «Ибо не понимаю, что делаю: потому что не то делаю, что хочу, а что ненавижу, то делаю» — то есть хочу быть ПОЛНОСТЬЮ соответствующим божественному идеалу, но не могу, не получается. И отсюда вывод о том, что человек – «пленник греха»: «уже не я делаю то, но живущий во мне грех».

Но вот в чём вопрос: как относиться к этой неспособности быть совершенным? Так ли как было с Лютером до его осознания милости Бога:

«Когда я был монахом, я считал себя окончательно погибшим, если по временам во мне рождались вожделения плоти, то есть когда я чувствовал в себе дурные стремления, плотские желания, гнев, злобу или зависть к кому-нибудь из братьев. …

Похоти и греховные помыслы моей плоти возвращались вновь, так что я не мог найти себе покоя, и терзался такими мыслями: «Ты свершил такой-то грех; ты осквернен завистью, нетерпением и тому подобными грехами; поэтому напрасно вступил ты в этот святой орден, и тщетны будут все твои добрые дела».

Но если бы я правильно понимал тогда слова апостола Павла: «Плоть желает противного духу, а дух противного плоти: они друг другу противятся, так что вы не то делаете, что хотели бы», – то я не терзал бы себя таким жалким образом, но подумал бы и сказал бы себе, как говорю теперь: «Мартин, ты без сомнения не безгрешен, ибо у тебя есть плоть; и ты не можешь не чувствовать в себе борьбу плоти»».

Или так, как решает Молинос:

«Разве не безумец тот, кто, упавши с лошади во время конских состязаний, будет лежать на земле, стеная и многословно изливая свое горе? Человек (скажут ему), не теряй времени, садись в седло и продолжай скачку, ибо тот, кто быстро поднимется и, не теряя времени, возобновит состязание, как бы вовсе и не падал.

Если ты чувствуешь на своей совести тысячу и одно падение, ты должен прибегнуть к тому средству, которое я указал тебе, т.е. к любовному упованию на милосердие Божие. Вот оружие, которым ты должен бороться и победить малодушие и суетные мысли. Вот путь, которым ты должен идти: не теряй попусту времени, не смущайся сердцем и не отвращайся от добра».

А как же быть с теми, кто многократно повторяет молитву: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня, грешного»? Как быть с известным псалмом: «Помилуй меня, Боже, по великой милости Твоей, и по множеству щедрот Твоих изгладь беззакония мои.»? Зачем всё это?

Просьба к Богу о милости совершается не для того, чтобы сделать Его милосердным, а как раз наоборот – она проистекает из УБЕЖДЁННОСТИ в милосердии Бога: «ибо жертвы Ты не желаешь, — я дал бы ее; к всесожжению не благоволишь» (не умилостивляют Бога никакие жертвы!). «Жертва Богу — дух сокрушенный», то есть раскаяние, желание исправиться, стать лучше. Псалмопевец убеждён: «сердца сокрушенного и смиренного Ты не презришь, Боже».

И что самое интересное: всё это писалось задолго ДО ПРИХОДА ХРИСТА. Христос не «умилостивляет» Бога-Отца своими страданиями. Отец изначально милосерден. Такова Его сущность. Христос лишь ПОКАЗЫВАЕТ это милосердие воочию. Прощая грешников, общаясь с ними, едя и пия с ними за одним столом, Христос провозглашает: «ВИДЕВШИЙ МЕНЯ ВИДЕЛ ОТЦА». Такова природа Бога, которую Иисус сделал видимой…

Итак, апостол Павел раскрывает, как может исчезнуть чувство осуждения себя самого и других: «Ибо я уверен, что ни смерть, ни жизнь, ни Ангелы, ни Начала, ни Силы, ни настоящее, ни будущее, ни высота, ни глубина, ни другая какая тварь не может отлучить нас от любви Божией во Христе Иисусе, Господе нашем.» Человек может принять себя таким, каков он есть, и других такими, каковы они есть, простить себя и других, имея веру, что сам Бог прощает всех.

В заключении я хочу сказать, что в милость Бога верят не только христиане, но и иудеи, и мусульмане, и индуисты, и люди других религий. И конечно же милосердный Бог принимает ВСЕХ. Но в христианстве эта истина доведена до максимума. Иисус показывает лик Бога, который не карает, а СОСТРАДАЕТ, то есть страдает ВМЕСТЕ с человечеством.Как писал об этом поэт Надсон:

Я не тому молюсь, кого едва дерзает
Назвать душа моя, смущаясь и дивясь,
И перед кем мой ум бессильно замолкает,
В безумной гордости постичь его стремясь;

Я не тому молюсь, пред чьими алтарями
Народ, простертый ниц, в смирении лежит,
И льется фимиам душистыми волнами,
И зыблются огни, и пение звучит;

Я не тому молюсь, кто окружен толпами
Священным трепетом исполненных духов,
И чей незримый трон за яркими звездами
Царит над безднами разбросанных миров,-

Нет, перед ним я нем!.. Глубокое сознанье
Моей ничтожности смыкает мне уста,-
Меня влечет к себе иное обаянье —
Не власти царственной,- но пытки и креста.

Мой бог — бог страждущих, бог, обагренный кровью,
Бог-человек и брат с небесною душой,-
И пред страданием и чистою любовью
Склоняюсь я с моей горячею мольбой!..

Реклама

Обсуждение закрыто.